В мае до осени далеко.
Ветер ― играющий в салки.
Время ― нырнувшее в речку. Легко
вспомнилось лето — не жалко!

Вспомнились зелень и тень абордаж,
кислый-прекислый крыжовник…
ласточек синего неба витраж…
тучной крапивы половник.

К платью из ситца налипший рассвет,
ночи прозрачная штора…
Вспомнилось в мае, что прошлого нет.
И возвратится нескоро.

― Папа, ты тупой?

― Что ты такое говоришь, девочка, своему папе? ― на соседнем сиденье искренне возмутилась святая женщина. Благодаря математику Фоменко она вполне могла помнить библейских пророков.

Я улыбнулся её чаяньям века.

― Я говорю, у папы нос тупой. А вам что послышалось?

К морщинкам шёл чёрный, покрывающий прошлое платок. Была ещё чёрная юбка и деревенская кофточка. Глядя на мою егозу, сучащую ногами по впереди дрожащим пассажирам и кричащим водителю, чтобы ехал потише, ей вполне мог послышаться топот всадников апокалипсиса.

( Наш автобус подпрыгивает... )

   

― Папа, моя бессонница хоть чуточку помогла тебе?

― В каком смысле?

В течение ночи несколько раз дочь появлялась в комнате в образе застенчивого привидения. Дверь медленно приоткрывалась, тёмный провал коридора ловил отпущенный взгляд, всасывал испуганную мимолётом мысль. В сложенных на груди ладошках трепетно сжимая паузу Станиславского, появлялась симпатичная пижама изумрудных сердечек, обрамляемая ниспадающими волосами. Затем прояснялось личико. Длинные реснички вспархивали, и в тёмных зрачках отражалась настольная лампа.

― Папа, меня почему-то так и тянет к тебе, ― монотонно повторяла дочь (как бы спящим голосом), погоняя мурашки по моей многострадальной писательской спине.

Её притянуло в час, два и три ночи. Разница варьировалась от двух до трёх с половиной минут. Около четырёх я пришёл-таки к выводу, что это часы с приведением, а не моя дочь.

Для пущей верности я схватил её за локоть. Я кричал о том, что нет мне покоя ни днём, ни ночью.

― Мне идти спать? ― риторически и монотонно вопрошало привидение… и чего уж там экономить на эпитетах… чудовище в одной симпатичной пижаме на всё.

― А какие у вас есть ещё варианты? ― хрипел я и страшно выпячивал глазки, как это делают во всех известных мне фильмах ужасов. Когда я сержусь, то обращаюсь к дочери на «вы».



( читаем далее... )

А счастья надлежащего не было.
Оно как гвоздь в стене на всё забило.
Теперь приходят, вешают пальто.
Один ходил в широкополой шляпе,
соседи изнывали ― иностранец…
он по стеклу в закат макает палец ―
варенья переплавленного в медь.
Моё плечо стеснивший школьный ранец
гремит пеналом… маме или папе
кричу во сне: вернусь не поздно впредь…

Мне снится рифмы запертая клеть.

Рассвет листвой продёрнут и процежен…
в бутылке синей размещён на полке.
Нет повода для радости, поскольку
бессонницей блудливый дон рассержен.

Он на плечах с белёсым одеялом,
похож на приведение в примерах
несбывшихся завистливых астралов,
в его неописуемых размерах.

Февраль чудит суровое ненастье.
Апрельский гром нам опыляет разум.
Давай, не будем тратиться на счастье?
Подкопим боли и воскреснем сразу?